Бог услышал крик Давида, услышит и наш
Человек хоронит близкого, получает печальную весть с фронта, пятый год подряд просыпается от воздушной тревоги – и однажды ловит себя на мысли: «Господи, где Ты?» И сразу следом приходит другая мысль: «Наверное, нельзя так думать, за такое Бог наказывает, я грешу». Открывает Псалтирь – и видит там тот же крик о помощи.
Треть Псалтири – это крик
Библеисты давно посчитали, что примерно треть всех псалмов – плачевные, с жалобами, упреками, воплем о помощи. Псалмопевец в отчаянии спрашивает Бога: «Восстань, что спишь, Господи? Пробудись, не отринь навсегда» (Пс. 43:24). Царь Давид взывает: «Доколе, Господи, будешь забывать меня вконец, доколе будешь скрывать лицо Твое от меня?» (Пс. 12:2). Буквально в каждой фразе – упрек: «Господи, Ты спишь, Ты меня забыл, Ты отвернулся от меня».
Церковь могла бы вычеркнуть эти строки из богослужебных чтений – слишком уж они неудобны для человека, который хочет видеть в Боге только источник утешения. Но их не вычеркнули.
Святитель Иоанн Златоуст, толкуя слова 43-го псалма, замечает, что обвиняющие Творца верующие люди все равно продолжают доверять Ему. Вот в чем соль библейских упреков: плач и ропот не исключают верность Богу, они ее сопровождают.
Человеческая молитва Бога
На Кресте, в последние часы Своей земной жизни, Господь Иисус Христос взывает: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мф. 27:46). Что это? Это первая строка 21-го псалма – древнего плача, который знал наизусть каждый иудей.
Христос кричит, переживая человеческий опыт покинутости и молчание Небес в тот момент, когда физическая боль достигает предела.
Если Сын Божий в Своей человеческой природе произнес эти слова, странно было бы отрицать нашу возможность жаловаться Богу на тяготы жизненного креста.
Псалом, в котором нет утешения
Большинство плачей из Псалтири все равно имеют светлый оттенок. Автор кричит, жалуется – а потом, ближе к концу псалма, вспоминает о Боге и заканчивает обличительную речь словами надежды. Но из этого правила есть исключение. Псалом 87-й, наоборот, начинается с воззвания ко Господу, а заканчивается словами: «Ты удалил от меня друга и искреннего; знакомых моих не видно» (Пс. 87:19). И все. Никакого разворота к свету и финального: «Но я все равно буду славить Тебя». Тьма в душе автора остается тьмой до последней строки.
Этот псалом – доказательство, что Бог не требует от скорбящего человека спектакля бодрости. Можно закончить молитву во мраке, в беспросветной тьме.
Присутствие такого текста в Писании – уже утешение: значит, эта боль имеет место, ее не нужно пытаться скрыть.
Отличие плача от уныния
Здесь важно не спутать плач с унынием. Плач – это боль, брошенная в лицо Богу, обращенная к Нему, все еще ждущая ответа. Уныние – это боль, которая замыкается внутри человека, который перестает кому-либо жаловаться, потому что не верит, что в этом есть какой-то смысл.
Преподобный Силуан Афонский пятнадцать лет мучился помыслами уныния, пока однажды не услышал в сердце ответ: «Держи ум твой во аде и не отчаивайся». То есть – удерживай его во тьме преисподней, чтобы не грешить. Но в то же время – не отчаивайся.
Старец Силуан объяснял позже: многие подвижники в состоянии богооставленности впадают в отчаяние и потому не могут пойти дальше. А тот, кто помнит, что Господь его все равно любит, стоит твердыней перед переменчивыми ветрами.
Плачевные псалмы позволяют человеку стоять на самом краю тьмы, но лицом к Богу.
Бог позволяет упрекать Его
Царя Давида, автора самых острых и дерзких псалмов, Писание называет мужем по сердцу Божию (1 Цар. 13:14). Бог не отворачивается от человека, который посмел упрекнуть Его в молчании. Он выслушал этот упрек и позволил ему остаться записанным навсегда, чтобы его мог повторить любой из нас.
Это значит, что мы можем принести Богу свою ярость, свое «доколе», свое «для чего Ты меня оставил» – и Он примет наши вопли.
Молитва не обязана начинаться со слов благодарности. Иногда она начинается с честных слов упрека: «Восстань, Господи, что спишь?» И в ответ мы услышим слова Спасителя из Евангелия: «Я с вами во все дни, до скончания века» (Мф. 28:20).
